Максим Лагашкин: "Быть отцом — не значит командовать, это значит идти рядом"

В то время как в кинотеатрах страны продолжает собирать зрителей комедийная лента «Распаковка» — динамичная история противостояния зубастого блогера-миллионника и избалованного подростка, пытающихся найти общий язык в мире, где виртуальное часто важнее реального, — исполнитель одной из главных ролей Максим Лагашкин предлагает зрителю совсем иной взгляд на воспитание. В фильме его герой — классический отец-традиционалист, пытающийся достучаться до сына через запреты и нотации. Однако в жизни, как признается актер, его метод выглядит диаметрально противоположно. Вместо жесткой вертикали власти — горизонталь дружбы, вместо приказов — диалог, вместо «я сказал» — «а что думаешь ты?».

Эта позиция становится лейтмотивом нашего разговора. Максим, известный по ярким работам в сериалах «Ивановы-Ивановы», «Полицейский с Рублевки» и множеству театральных постановок, предстает перед нами не как звезда, а как глубокий, рефлексирующий человек. Он рассуждает о природе актерского мастерства, о том, как рождается искренность на съемочной площадке, и о том, почему современное кино должно перестать поучать, если хочет оставаться искусством.

— Максим, если в «Распаковке» вы играете папу, который пытается образумить ребенка через давление, то в жизни, судя по вашим словам, вы придерживаетесь иной тактики. А есть ли у вас с этим героем хоть что-то общее, или вы полностью отстраняетесь от него, выходя из кадра?

— Знаете, если проводить параллели, то общего у нас с моим персонажем, пожалуй, только пол и возраст. (Смеется.) Но это тот случай, когда роль становится для актера зеркалом того, как не надо поступать. Я глубоко убежден, что отец в современном мире не может позволить себе роскошь быть просто командиром, отдающим приказы с высоты своего статуса. Это архаика, которая работает только до момента, когда ребенок достигает переходного возраста. А дальше — глухая стена.

Гораздо сложнее и ценнее для меня — научиться слышать, что у ребенка внутри. Это как микроскоп: ты настраиваешь фокус не на внешние поступки (двойка в школе, разбитая чашка или, не дай бог, сомнительная компания), а на первопричину. Что им движет? Страх? Желание самоутвердиться? Скука? Если я вижу, что ребенок ошибается — это его личный опыт, который он обязан прожить. И моя задача не подставить соломку везде, потому что это невозможно, а внушить ему абсолютную уверенность: что бы ни случилось, у него есть тихая гавань. Дом — это место, где его не будут судить, а будут пытаться понять. Это та база, которая, как мне кажется, важнее любых назидательных бесед.

— Давайте вернемся к проекту. Наша беседа началась с того, что «Распаковка» — это все-таки комедия. Однако в фильме затрагиваются серьезные темы: отцовство, деньги, влияние соцсетей. Вы в одном из интервью обмолвились, что для вас не существует деления на комедию и драму, есть только «интересно» и «скучно». Что же в сценарии «Распаковки» вас зацепило, кроме того, что это рабочая история?

— Ну, во-первых, гонорар. (Смеется, но затем становится серьезнее.) А если без шуток, то меня, прежде всего, зацепила человеческая составляющая этого сценария. Да, там есть гротескный персонаж-блогер, есть безумные суммы денег, есть погони и красивая картинка. Но если убрать внешнюю мишуру — это история про то, как двое абсолютно непохожих миров (мир «старой школы» и мир «новых цифровых кочевников») учатся сосуществовать. Мне было интересно сыграть отца, который через конфликт с сыном и через взаимодействие с этим странным блогером вдруг пересматривает свои жизненные установки. Это арка развития. Пусть она комедийная, искрящаяся, с огромным количеством абсурда, но внутри нее живет настоящая боль и настоящая радость. Это и есть то самое «не скучно», ради чего я вообще хожу на площадку.

— В фильме большое количество смешных сцен. При этом у вас с режиссером была задача то ли следовать букве сценария, то ли импровизировать. Как в итоге строилась работа? Вы человек текста или вы человек настроения?

— Это скользкий вопрос, потому что ответ на него зависит от качества материала. Я признаюсь честно: я люблю, когда сценарий написан филигранно. Когда фраза построена так, что ее нельзя переставить или заменить синонимом, потому что она работает как часовой механизм. В таких случаях я становлюсь пуристом. Я требую от партнеров точности, потому что любое «отсебятина» в идеально выверенной конструкции разрушает всю сцену. Это как в симфоническом оркестре: если флейта возьмет нотой выше, это услышат все.

Но «Распаковка» — это живой организм. Конечно, мы позволяли себе отходить от текста, если чувствовали, что так рождается более живая реакция. Если у меня возникает импровизация на ходу — я ее выпускаю, я не зажимаю ее в тиски. Но важно понимать разницу: импровизация не должна быть хаосом. Она должна рождаться из логики персонажа и обстоятельств. В нашем случае мы нашли золотую середину: сцены, где нужна была драматическая плотность, игрались строго по тексту. Там, где можно было дать волю комедийному безумству, мы позволяли себе экспериментировать. Но без фанатизма.

— Вашим партнером по площадке стал Влад Кобяков — блогер, у которого, по сути, первый большой опыт в игровом кино. Сложно ли было выстраивать диалог, когда с одной стороны — мэтр, прошедший театральную школу, а с другой — человек, привыкший к камере в телефоне?

— Вы знаете, когда я прочитал сценарий и узнал, кто будет моим партнером, я испытал странное чувство профессионального азарта. Влад — абсолютный самородок. Он не играет блогера, он им является по жизни. И в этом огромная сила и огромный риск одновременно. Потому что в кино «играть самого себя» — это навык, который дается не всем, но если он есть, это бесценно.

Я бы сказал, что я его не учил и не наставлял, как строгий педагог. Я скорее выполнял функцию звукорежиссера на пульте: я «микшировал» его, слегка подкручивал ручки громкости его эмоций в ту или иную сторону. Если я понимал, что в сцене нужно больше энергии, я подкидывал ему идею, и он ее подхватывал. Если нужно было сделать паузу — я просто останавливался, и он считывал это состояние. Это был танец, а не шахматная партия.

И самое удивительное, что этот творческий контакт перерос в человеческую дружбу. Мы подружились в первый же съемочный день. И до сих пор, когда я приезжаю в Минск, мы обязательно встречаемся, ужинаем, смеемся. Это редкое чувство — найти на площадке близкого по духу человека, когда между вами нет конкуренции, а есть только желание сделать крутое общее дело.

— А как у вас самого обстоят дела с блогингом, интернетом и соцсетями? Следите ли за мемами, трендами, или это для вас темный лес?

— Ну, это происходит не благодаря какой-то системе, а скорее вопреки. Я не сижу в TikTok часами и не изучаю списки трендов. Но мир устроен так, что информация все равно просачивается. Что-то смешное скинут друзья, что-то я увижу в новостной ленте. Отношусь я к блогерам замечательно — это отдельная вселенная, большая индустрия развлечений, у которой своя эстетика и свои законы.

Но есть забавный нюанс. Мой сын каждое утро перед школой включает ролики одного известного блогера. И когда мы начинали снимать «Распаковку», я вдруг понял, что уже пару месяцев каждое утро вижу своего будущего партнера по фильму на экране планшета за завтраком. И когда я пришел на площадку, я уже знал его пластику, его интонации, его манеру общения, даже не будучи с ним лично знакомым. Это было странное чувство дежавю. (Смеется.)

— Сейчас в прокате много фильмов, которые позиционируются как «семейные». Как вы считаете, что отличает успешное семейное кино от провального? За счет чего «Распаковка» может найти отклик и у подростка, и у его родителя?

— Я считаю, что секрет — в узнаваемости. Если зритель смотрит на экран и говорит: «Боже, это же я!», или «Так выглядит мой сосед», или «Мой папа говорит точно так же» — это уже полдела. Герои должны быть живыми, дышащими, даже если они попадают в фантастические обстоятельства. Человеческая природа универсальна, и именно она связывает поколения. Подростку интересна бунтарская энергия, отцу — драма осознания своих ошибок. И если эту драму не пережевывают, если ее показывают через действие, а не через нудные диалоги о жизни, — успех обеспечен.

Но есть одно «но», которое я вынес для себя как абсолютную аксиому. Нельзя, я подчеркиваю — нельзя поучать зрителя. Как только режиссер или сценарист начинает вставать в позу учителя и вещать с экрана: «Вот как надо жить, а вот как не надо», — это провал. Потому что люди приходят в кино не за истиной в последней инстанции. Они приходят за эмоцией, за переживанием, за удовольствием. Искусство должно заражать, а не наставлять. Если через смех или слезу зритель сам придет к какому-то выводу — это будет настоящая победа. Но навязывать выводы — убивать магию кино.

— Максим, вы довольно долгое время были связаны с театром, но в какой-то момент ушли из него, объяснив это тем, что театр — это «зависимость, при которой ты не принадлежишь себе». Получается, сейчас в кино вы чувствуете себя свободнее?

— Это очень глубокая тема. Театр — это наркотик, и я до сих пор его люблю. Та энергия, которая возникает между живым актером и живым зрителем в зале, непередаваема, она не снится кино даже в страшном сне. Но именно в этой любви и заключается главная опасность. Когда ты выходишь на сцену, ты отдаешь себя всю без остатка, но при этом ты жестко привязан к расписанию, к репертуару, к состоянию своего голоса, к своему телу.

В кино другая свобода. Ты приходишь на площадку, делаешь свою работу, проживаешь жизнь персонажа, и в конце дня уходишь домой с чистым листом. Ты можешь позволить себе выдохнуть. Сейчас для меня важен баланс. Я не говорю, что навсегда завязал с театром. Но сейчас я выбираю проекты, которые меня зажигают, и не позволяю себе растворяться в одном месте до состояния потери себя. Я хочу принадлежать себе, своей семье, своим детям. Потому что в конечном счете именно в этом и заключается моя главная роль — роль отца, который не командир, а друг. Роль, которая не заканчивается с финальными титрами.